«Если с двадцати лет начинаешь себя кроить, то всю жизнь обречен заниматься кройкой и шитьем»

 «Я видел о-о-чень красивую взрослую женщину, невысокую брюнетку, с потрясающей осанкой, не могу вспомнить ее имя», — рассказал мне муж, вернувшись с «Пиковой дамы» в Музтеатре Станиславского. В фойе шла небольшая выставка, посвященная столетию оперной дивы Валентины Левко, на нее в числе прочих зрителей заглянул мой заразившийся оперой муж. Я подумала тогда, что по описанию очень похоже на Аллу Сигалову.

Не то чтобы Саша сообщает мне обо всех красивых женщинах, которых встречает в театре и не только. Но Алла почему-то стала исключением. Утром того же дня редколлегия «Соловья», состоящая, за исключением меня, из барышень младше тридцати, обсуждала, с кем из «взрослых женщин» интересно поговорить о возрасте. Кто их восхищает, кто внушает оптимизм. Фамилия «Сигалова» прозвучала трижды. Конечно же, я решила, что таких совпадений просто не бывает, и немедленно позвонила с просьбой об интервью.

«Никогда не верьте всему, что женщины говорят в интервью».

И вот воскресный вечер, служебный вход Театра на Бронной. О Сигаловой известно, что она никогда не опаздывает сама и терпеть не может чужую непунктуальность. Ее, выпускницу Вагановского училища, отличает невероятная дисциплина и местами жесткость. Я на всякий случай прихожу на встречу на пятнадцать минут раньше. Долго сомневалась, купить ли цветы — в интервью Надежде Стрелец звучало, что Сигалова считает дежурные букеты пошлостью — и все-таки я взяла фиолетовые каллы, которые, как мне кажется, гармонируют с ее яркой минималистичной красотой. Алла появляется минута в минуту и, принимая букет, улыбается: «Никогда не верьте всему, что женщины говорят в интервью».

В Театре на Бронной она ставит спектакль «Кровавая свадьба» по Федерико Гарсиа Лорке. «Обожаю Лорку, прежде всего его поэтические тексты, — объясняет Сигалова. — Для меня это произведение — возможность поговорить об особенной женской, страстной структуре. Структуре разрушения, рока, судьбы».

В своем творчестве она всегда препарирует женское, вечное. На Малой сцене Театра Наций идет ее «Каренина. Процесс», где Софья Эрнст играет мятущуюся, отчаявшуюся Анну, Игорь Миркурбанов — уязвленного и мстительного Каренина, а сама Алла — беспощадного прокурора. В МХТ имени Чехова уже полтора года рвут кассу «8 разгневанных женщин» по пьесе французского драматурга Робера Тома. В спектакле задействован весь цветник театра: Аня Чиповская, Дарья Мороз, Александра Ребенок, Маруся Фомина. Премьера символично состоялась Восьмого марта — когда еще чествовать на сцене женщин, пусть и разгневанных? Сигалова в спектакле тоже играет, роль матери, которую блистательно исполнила в детективе Франсуа Озона великая Даниэль Дарьё.

Сигалова — аномалия. Мало кому дано столько лет оставаться в профессии, которая требует невероятной физической отдачи. Обычно ведь творческие люди  вспыхивают и гаснут. Кто-то был на пике десять лет, кто-то пять. Кто-то — пока не сошел с проката фильм. А у Сигаловой профессиональное longevity (хотя этого новомодного слова она не знает и не понимает, по крайней мере, как говорит). Ей через два месяца исполнится шестьдесят восемь, и все эти годы она бесконечно танцует сама, ставит спектакли как хореограф и как режиссер, преподает, дает жару в жюри популярных танцевальных шоу. Тринадцать лет возглавляет кафедру современной хореографии и сценического танца ГИТИСа. А кафедрой пластического воспитания актера в Школе-студии МХАТ заведовала и вовсе двадцать два года — несколько недель назад стало известно, что ее контракт со Школой-студией после нашумевшей смены руководства не продлен. Аккуратно интересуюсь подробностями. В ответ бесстрастное, выверенное: «Всему приходит конец. Это нормально. Где-то надо закрыть дверь и сказать: “Ребята, всего доброго”. Мы же разводимся. Меняем людей, которые с нами рядом. Мы сами меняемся».

Может, внутри она и меняется, но вес Аллы Михайловны остается стабильным все эти годы. Сорок пять килограммов — спасибо кефиру с семенами чиа по утрам («Мне так вкусно»). Нет, вру, после месячного отпуска этим летом Сигалова вернулась в Москву c перевесом в два кило: «Нехорошо, конечно, но я к этому спокойно отношусь, — улыбается она. — Я очень быстро худею. Для меня вообще нет такой драмы “Как похудеть?”. Не ешь и все — какие проблемы?» И правда, какие. 

Отдых у нее своеобразный. Очень любит море, желательно теплое. Подолгу плавает, особенно рано утром, в одиночестве. Еще обожает путешествовать на машине. В этом году объехала Европу, потом Америку. При этом «написала инсценировку по Лорке, еще одну, начала следующую». Каникулы для Сигаловой — замечательная возможность побыть в тишине, ни на что не расплескиваться, сосредоточиться на важном. И главное — провести время с любимыми: у Сигаловой взрослые дети, дочь Анна от первого брака (Алла никогда публично не называет имя отца) и сын Михаил от брака с режиссером Романом Козаком, который ушел из жизни в 2010-м.

Каждое утро она просыпается в семь. Спит без штор: любит солнечный свет, заглядывающий в окна, и бравирует фразой «мне нечего скрывать». При том, что как раз людей, которые бывают у нее дома, раз-два и обчелся, слишком уж она ценит свое личное пространство. Раньше по утрам час занималась хореографией, теперь перенесла эту неотменяемую часть ухода за собой на вечер. Говорит, не успевает — утром нужно проверить телефон, прочитать новости, одеться. Может быть, просто устала спешить? Хочет наконец-то в удовольствие пить кефир? «Да нет, — говорит. — Просто перед репетицией я должна открыть пьесу, сконцентрироваться не на мышцах, а на том, куда я иду. Так получается, что сейчас я больше занимаюсь своими артистами, чем собой. А на себя трачу то малое, что осталось».

Вечером правило следующее: если приезжает хотя бы в десять, то все-таки тренируется, а если позже одиннадцати — уже нет. «Для меня это момент прекрасного насилия над собой», — улыбается Алла. И нет, это не просто станок, растяжка, батманы. Те редкие люди, что бывали у нее в гостях, изумлялись, видя в гостиной гири. Настоящие, чугунные. Вот ими-то Сигалова и держит свои сорок пять килограммов в узде. «“А как же 10 тысяч шагов?» — спрашиваю. «Да что вы, мое тело привыкло к таким колоссальным нагрузкам, что тут и 20 тысяч — мертвому припарка». 

Я не могу отделаться от мысли: есть противоречие. С одной стороны, Сигалова, что называется, «принимает возраст», говорит, что не хочет возвращаться в прошлое «когда мы были молодыми», дает людям право быть разными. С другой — живет по законам строжайшей профессиональной дисциплины. Отрицает единый стандарт женственности, но уверена, что современные женщины утратили часть «манкости». Признает детские травмы — и одновременно благодарна за свое жесткое воспитание. «Все очень просто, здесь нет никакого противоречия, — объясняет Алла. — Я же выхожу на сцену. Я не могу позволить демонстрировать себя в непотребном виде. Это и есть моя профессия». Точка. 

Во время учебы в Вагановском училище случилась тяжелейшая травма позвоночника. Семь месяцев Сигалова лежала прикованной к кровати, одна сторона была парализована. О карьере профессиональной балерины не могло быть речи. «Как вы тогда к этому отнеслись? — спрашиваю. — Думали, что тело вас предало?».  «Конечно, нет, — говорит Алла. — Это я его предала. Потому что нагрузила так, что оно не выдержало. Тело било тревогу: «Остановись». Но я не обратила на это внимания. Поэтому всегда говорю ученикам: «Если тело начинает кричать, надо сделать паузу». У меня перед глазами такое количество загубленных судеб, когда педагог или репетитор давит: «Давай! Еще! Давай! Делай!». Сама она сегодня старается прислушиваться к своему телу, моментально ловить его сигналы. «И даже в тот момент, когда идет работа?» — «Ох, нет, тогда я полностью теряю контроль», — улыбается эта страстная женщина.

Черные брюки, строгая водолазка, забранные в высокий пучок волосы, прямая спина. Она очень хорошо выглядит — редкая сейчас ненатянутая, негиалуроновая красота. Говорит, хватает обычного, но, разумеется, «очень качественного» домашнего ухода. А иногда и вовсе «“простецких» средств вроде оливкового масла или масла ши, только купленного в правильном месте. К косметологу ходит редко, «на чистку и витаминные уколы». «У меня совершенно замечательный врач. Она уже бьется головой об стенку, знает, что я не делаю ни-че-го, и принимает меня такой, какая есть. Бывает, я прихожу, а она: “Ой, Алл Михална, а у вас тут что?” —  “Да? Где?” —  “А вы в зеркало смотрели?” — “Нет, конечно, не успеваю”. — “О, Господи!”». Тут, конечно, начинаешь подозревать кокетство — сколько раз мы слышали: «Ботокс я не делаю, просто пью много воды и высыпаюсь». К тому же мы помним, что она сказала, принимая от меня фиолетовые каллы. Но даже если уколы не только витаминные, видно, что процедурами она точно не злоупотребляет и операций не делала. Двадцать лет я созерцаю светлые лица светских людей, глаз у меня наметан.

Интересуюсь, как она относится к улучшайзингу, которым сегодня одержимы многие из нас. «Я думаю, все зависит от того, как человек к себе относится, в какую матрицу пытается себя вправить. Кто-то уже в двадцать лет ставит виниры. Кто-то в двадцать пять ненавидит свои мимические морщины. Кому-то, возможно, нужна психологическая помощь. Я никого не осуждаю, делайте как считаете нужным. Но каждый человек на земле должен пройти этот путь. Мы все знаем, куда мы идем. Как? Вы не знаете? Не знаете, что все мы рано или поздно умрем? Разве у нас есть другие варианты? Лично я принимаю этот факт. Но мне бы хотелось дожить до старости и желательно здоровой. Самое важное — это здоровье. А не отрезанные уши, груди, ягодицы, нарощенное что-то чужое, у кого-то взятое или искусственно выращенное. Если с двадцати лет начинаешь себя кроить, то после очередной операции обнаруживаешь, что лицо постоянно куда-то “едет”, и ты теперь должен все время заниматься кройкой и шитьем. Я счастлива, что вообще об этом не думаю. Пришла, умылась, намазалась. Все».

У нее перед глазами множество примеров того, чем чревато желание повернуть время вспять. «Первый раз я поняла это то ли в 1989-м, то ли в 1991-м году, когда приехала в Париж. Не хочу называть эту женщину, это очень известная актриса, которую вы, конечно, тоже знаете. Она поехала во Францию делать операцию, вмешательство прошло не так успешно, как хотелось бы. И потом эта великолепная актриса всю оставшуюся жизнь пыталась исправить роковую ошибку. Это же человеческие руки. И ошибка всегда возможна. А главное, глаза ты все равно не изменишь. Не изменишь свой опыт. Как сказала Анна Маньяни: “Оставьте мне мои морщины, они мне слишком дорого стоили”. Жизнь прекрасна тем, что ты можешь прожить юность, молодость, потом измениться. И не только внешне, но и внутренне. Я в свои шестьдесят семь лет не делаю каких-то вещей, которые делала в двадцать. Зачем? Мне больше неинтересно». 

Что же она перестала позволять себе, любопытствую. Когда-то в интервью Сигалова говорила, что в прошлом была «драчливой». Неужели бурления эмоций стало меньше? «Нет, конечно нет, — улыбается Алла. — Для меня это признак того, что организм не остывает. Что я жива. Все, кто видят мои спектакли, это понимают. Все, кто со мной работал и работает, говорят: “Дотянуться бы до этой бешеной”. Если темперамент начнет остывать, значит, появится какое-то другое качество, которое это возместит. Все в нас всегда существует в балансе. Только ты сам этот баланс выстраиваешь».

Она терпеть не может, когда фотографы, борцы с морщинами похлеще хирурга Хайдарова, делают ретушь. Говорит: «Куда вы меня так разгладили? Это неуважение ко мне. Верните мне мои годы. Я прекрасна в свои шестьдесят семь. Я это знаю, я это транслирую, я счастлива. Дайте людям посмотреть на Сигалову. Пусть знают, что так можно. Что в шестьдесят семь можно быть счастливой, влюбляться, иметь вокруг людей, которые тебя обожают. У нас принято думать, что после пятидесяти ты уже списан в утиль. А давай-ка теперь наденем… не знаю…длинную юбку. Но это же бред. Весь мир уже живет по-другому. Кто замечает эти титанические усилия женщин по перекраиванию себя? Мужчины? Поверьте, они не замечают. Мужчины, если они влюбляются, то не в упругие ягодицы. А если мужчина влюбился только в твои ягодицы, то зачем он тебе нужен?».

«Мне кажется, никто вообще не понимает, сколько мне лет».

Я смотрю на нее и не могу понять, почему она до сих пор не рекламирует какие-нибудь кремы с пептидами. Почему не излучает с экранов страны свою естественную красоту? Косметические гиганты, ау, вы куда вообще смотрите? Алла смеется: «Мне кажется, никто вообще не понимает, сколько мне лет». 

«Не секрет, что многие женщины тяжело переживают свой возраст, — говорит Софья Эрнст, которая играет с Сигаловой в двух спектаклях — “Карениной” и “8 разгневанных женщинах”. — Но у Аллы к возрасту другое отношение. Она очень ценит его как опыт, как мудрость. Мы знакомы более десяти лет, и с каждым годом она становится все красивее. Я полагаю, причина в том, как она проживает это время, как впускает в себя жизнь, какие чувства отдает. Ее красота идет изнутри. И конечно, это невероятная дисциплина. Рядом хочется выпрямить спину, выплюнуть печенье. Хочется равняться. Я слежу за ней не только в жизни, но и во время спектаклей. Как в ней мало суеты, как в ее пластике все по делу! Только то, что действительно важно. Отсутствие суеты очень украшает». 

На Сигалову сильно повлиял ее муж Роман Козак, один из талантливейших, блистательных наших режиссеров рубежа веков. Он окружил ее невероятной любовью и заботой, которую она принимала за норму и только позже поняла, что норма — это, увы, другое, а так, как у нее «просто не бывает». Они встретили друг друга будучи сложившимися взрослыми людьми, поэтому им неинтересно было тратить время на ссоры и бытовуху. Зато было очень интересно друг с другом. Она и сегодня продолжает разговаривать со своим «Ромочкой». «Я счастлива этим общением. Понимаю, что мы через какое-то время увидимся. Да, хотелось бы эту встречу отложить и еще многое сделать здесь, на земле. Но понимаете — это трудно передать, — у меня ощущение, что он всегда рядом, он меня ведет. Мы оба с ним наблюдаем за тем, как меняются люди, с которыми мы дружили, работали».

Она говорит, что по-прежнему влюбляется двести раз в день. Но во-первых, ее личная жизнь остается за теми самыми дверями, за которыми скрыты чугунные гири. А во-вторых, чтобы влюбиться, ей даже не нужно знакомиться с человеком, не нужно ждать от него ответа. «Не хочу ничего знать, чтобы не разочаровываться. Именно поэтому я не сближаюсь с людьми, которых однажды водрузила на пьедестал». Любовь для нее — не про постель. Это питательная среда. Только в состоянии возбуждения, поэтического хаоса, по ее мнению и опыту, могут рождаться талантливые вещи. 

Спрашиваю, что, если телефон завтра не зазвонит. Боится ли она потерять актуальность, быть никому не нужной? Снова спокойная царственность: «Во-первых, телефон у меня всегда выключен и звонки заблокированы. Но если серьезно, думаю, жизнь настолько интересна, что если мне предложат момент какого-то переключения, я найду способы прожить полноценную жизнь без того, чтобы ежедневно приходить на репетиции»”.

«Тренды? О боже, о чем мы вообще говорим? Тренд мне интересен, когда я выбираю юбку.

«Актуальность» вообще слово не из ее лексикона. Как и «рейтинги», «продукт». «Мне не нужно, чтобы кто-то на рынке покупал мой продукт. Мне не нужно, чтобы обо мне говорили любой ценой. Чтобы я была в заголовках. Искусство не имеет к этому никакого отношения. Искусство должно волновать, вызывать чувства, заставлять думать — этим я и занимаюсь. Остальное меня не интересует. Тренды? О боже, о чем мы вообще говорим? Тренд мне интересен, когда я выбираю юбку». 

Уже вернувшись домой после интервью, я вспоминаю, что не задала важный вопрос — корректно ли вообще говорить «женщина в возрасте». Пишу в вотсап и через пять минут получаю ответ: «Думаю, к каждой женщине надо подобрать свое индивидуальное обращение. И в шестьдесят, и в семьдесят, и далее женщина может быть и “дамой”, и “женщиной”, и кем угодно еще. Почему обязательно надо делать акцент на возрасте? Разве женщина в шестьдесят или семьдесят перестает быть женщиной? Это и есть эйджизм».